Счастье потерянной жизни николай храпов

Николай Храпов

Счастье потерянной жизни

Биография

Николай Петрович Храпов родился в 1914 году в небольшом уездном городке Московской губернии. Ему было всего 20 лет, и он горел первой любовью к Господу, когда его как христианина лишили на 12 лет свободы за светлую веру в Бога. К 1971 году за плечами узника Христова было еще три срока заключения — это еще 14 лет напряженной скитальческой жизни.

Будучи членом Совета церквей, Н.П. Храпов 3 марта 1980 года был арестован в пятый раз и, как многие служители гонимого братства, платил высокую цену за независимое от мира служение Господу. Его аресту, не в последнюю очередь, послужила, написанная им, автобиографическая трилогия «Счастье потерянной жизни». В ней автор предстает перед читателями под псевдонимом Павла Владыкина.


В общей сложности Николай Петрович отбыл в неволе более 28 нелегких, Богом назначенных, лет. Многострадального раба Своего Бог благоволил отозвать в небесные чертоги с тюремных нар. 6 ноября 1982 года Н.П. Храпов умер в лагере усиленного режима на Мангышлаке.

В первой книге Н.П. Храпов рассказывает о своих родителях — Петре и Луше, о годах своего детства и отрочества.

Неудержимая жажда бурной жизни влечет юного Петра оставить тихую деревеньку и податься в город. Пропал бы он там, если бы Бог через политические события того времени не вырвал его оттуда и не поставил перед новыми проблемами и решениями.

Жизнь Петра, ставшего убежденным христианином, приобретает новую форму, новые ориентиры и задачи. Из бесшабашного парня он становится отцом, на образ которого ориентируется сын, и не только он.

Когда ветер гонений вырывает из едва вставшей на ноги христианской общины ее пресвитера — и никто не знает в каком из многочисленных лагерей прервется его жизнь — сыну становится ясно, что цель жизни отца — отныне и его цель.

«Счастье потерянной жизни» — это не громкое название книги, это воплощенная в жизнь евангельская правда: «Кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» (Map. 8,35).

Том 1. Отец

Предисловие

С великой радостью представляем читателю 2-е издание 3-х томов популярнейшей трилогии христиан — «Счастье потерянной жизни» Е.Л. Храпова, выкованной в «кузнице верности» — узах, горнило которой распространяет жар духа автора для всех, кто хочет не только погреться и посмотреть на бушующее пламя, но и сам возжелает, при содействии Духа Господнего, быть носителем огня, возгорания которого так желал Христос.


Удовлетворяя запрос души читателей, многие из которых уже знакомы с этим произведением, изданным во времена гонений в «синьке» т.е., отпечатанное гектографическим способом, мы издали трилогию, сохранив текст в первозданном, неповрежденном виде первого издания, исключив орфографические ошибки и распределив немного иначе главы.

Считаем что сохранение языка автора — это своеобразная память о герое веры, чей личный стиль, воспринятый читателями с искренней благодарностью и слезами умиления, отодвигает на задний план «научный» стиль современного литератора.

Менять стиль автора также невозможно, как и «редактировать» постороннему письмо матери к ее дорогому сыну. Слова, связанные особенным, маминым узором, вышитые любовью и теплотой великого сердца, трудно переставить… если вообще возможно.

Так пусть же слово и жизнь автора, как живая проповедь, горячим потоком растаивает вечную мерзлоту нераскаянного сердца грешника и вдохновляет на новые подвиги во имя Господа тех, кто уже последовал за Христом!


Издательство

От автора

Я благодарю моего Господа за столь ощутимую Его помощь и дивные благословения, которыми Он сопровождал меня при составлении этого произведения.

Посвящаю его дорогой спутнице земных дней моих — жене, моим детям и, конечно же, моим юным друзьям — христианской молодежи гонимой Церкви ЕХБ.

Сюжетом для этой книги послужила моя личная жизнь и жизнь тех, среди кого она проходила и с кем соприкасалась.

Друзей прошу не осудить за то, что в некоторых случаях мною отражены эпизоды, не являющиеся святыми и духовными; они помещены, в первую очередь, с целью предостережения христианской молодежи от горьких плодов похоти плоти.

Я хотел бы вместе с читателями, а особенно с теми, кто нашел себя в этом произведении, смиренно склонившись перед величием Божьим, поблагодарить Его за все пути, которыми Он вел верных детей Своих.

Н. П. Храпов

Пролог

«…Кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» (Map.8:35).

Третьи сутки лютует пурга, как смертельно раненый зверь. С диким воем проносятся клочья вырванного снега, мелькая в узкой полосе ярко освещенного кухонного окна и мгновенно исчезая в непроглядной тьме полярной ночи.

Поселок Усть-Омчуг наполовину погребен под снежной лавиной разбушевавшейся стихии.


ех-четырехметровые сугробы, наметенные с соседних сопок, остановили всякое движение в поселке. Кое-где пугливо из-за закрытых ставнями окон второго этажа прорывается неровный свет. Где-то рядом в неравной схватке с мраком ночи и ураганом ухает локомобиль электростанции, временами победоносно извергая из трубы в ночную мглу огромный сноп искр, и это, пожалуй, единственное напоминание о жизни в этом краю. За поселком, вырвавшись на простор поймы реки Детрии и ее притоков, пурга буйствовала с неукротимой лютостью.

Из крайнего дома через резко открывшуюся на мгновение дверь уверенной поступью вышел человек. Клубы тепла, сопровождаемые ярким светом, вырвались вслед за ним и тут же исчезли во мраке. Пройдя пять-шесть шагов, человек остановился в узкой полосе света. Одет он был в обычный ватник, единственно доступный таежнику, и такие же штаны. На ногах у него были высокие валенки, на голове — меховая шапка. Ростом немного выше среднего, он, казалось, был крепкого телосложения, В то время как воющий ураган обрушивал на него всю свою силу, человек спокойно подставил лицо стихии, едва заметно поддаваясь ее порывам. Из-под шапки выбилась темная прядь волос, и как ветер ни трепал ее, в момент затишья она по-прежнему оставалась непокорно-волнистою. Взгляд чуть приоткрытых темных глаз врезался сквозь снежную пыль в мрак непроглядной ночи. На вид ему можно было бы дать не более двадцати пяти лет, но едва заметные морщины на лбу и под глазами свидетельствовали о том, что им пройден немалый жизненный путь, полный лишений, невзгод и отчаянных битв. Слегка опаленное ветром лицо отражало в себе решимость и едва заметный след усталости. Тридцать два года осталось за спиной у Павла Владыкина.


Постояв минуту-две в полосе света, он огляделся, определил направление и, решительно пробиваясь через наметенные сугробы, двинулся вперед. В этот поздний час Павел, по своему обыкновению, вышел к пойме реки, чтобы в примеченном им месте, под кустом, провести молитвенный час общения с Господом. И хотя уже третьи сутки над поселком свирепствовала пурга, Павел сохранил свое постоянство.

Сноп искр, вырвавшийся из трубы локомобиля, осветил на мгновение контур знакомого куста. Буря подковообразно намела двухметровый сугроб снега вокруг куста и коряги и тем самым приготовила чудесное затишье внутри самой подковы.

«Господи, лютая пурга приготовила для меня такую чудесную беседку. Слава Тебе за все!» — воскликнул Павел и хотел уже склониться на колени, но его внимание привлек очередной сноп искр из трубы локомобиля. Искры с силой вырвались из жерла трубы и, ярко освещая мрак ревущей ночи, стремительно возносились вверх. Но затем их яркость уменьшалась, полет замедлялся; описывая в воздухе дугу, они падали вниз и гасли. Порыв урагана хлестнул в лицо Павла еще не остывшими крупинками, и огненными буквами промелькнули в его сознании прочитанные в детстве слова из книги Иова: «Но человек рождается на страдание, как искры, чтоб устремляться вверх».


«Господи, вот смысл моей жизни, вот цель моих страданий, вот тема моей сегодняшней молитвы в конце скитальческого дня!» — с этим восклицанием и горячими слезами Павел склонился для молитвы на свеженаметенный рыхлый снег.

Глава 1

Род Владыкиных был известен среди немногих других семей села Еголдаева своей столетней давностью, хотя никто из него не слыл оседлым. Земли Ряжского уезда не отличались плодородностью, поэтому крестьянство наряду с земледелием вынуждено было промышлять подсобными занятиями, чтобы как-то сводить концы с концами. Одним из распространенных занятий жителей села Еголдаева был сбор утиля, за что их называли «тряпишниками» или «кошатниками».

Петька Владыкин в детские годы то ли из-за любви к природе, то ли из-за каких-то других соображений проболтался в подпасках, а когда подрос до «парней», на дряхлой лошади с подводой собирал старое тряпье, рога, копыта, кости, кожи. Мелкие промышленники скупали у него этот товар, имея от этого выгоду.

После смерти матери Петька был единственной опорой отца. Мачеха у Петьки оказалась ленивой, бесхозяйственной женщиной. В семью Владыкиных она привела трех своих детей, но вскоре сама осталась вдовой. Никита Владыкин, отец Петьки, недолго прожил после смерти первой жены и как-то неожиданно для всех, еще в полном расцвете сил, тихо ушел из жизни. Так хозяйство Владыкиных осталось без хозяина, а время надвигалось смутное.


Шел 1911 год. Какие-то тревожные вести передавались сельчанами из уст в уста. Муж …

knigogid.ru

   Николай Храпов
   Счастье потерянной жизни
   Скорби двадцать девятого…
   Вот он и пришел, в грозном молчании, этот 29-й год. Перестали звонить колокола. Одна за другой стали закрываться хлебные лавки. Бурей пронеслась тревожная весть о карточках.[1]
   Молитвенный дом пока не трогали. Но уже летели о куполов кресты, с жалобным стоном разбивались и колокола, в открытую злорадствовали атеисты:
   — Правильно! Так им и надо! Добрались до длинногривых! Давно пора!
   Мигом изменился облик богомольного городка. Монастыри опустошились, в них размещались склады, гаражи, в церквях клубы. Предметы культа отбирали, навалом грузили на телеги, свозили на станцию. Опустел базар, рядом зашевелилась смрадная толкучка. Жуть!
   В тот же год маленькая Вера «сошла с рук», заковыляла своими ножками. Петр Никитович Владыкин, по мелочам, заготовил к зиме необходимое: топливо, кое-что из харчей, запасся керосином. Задумывал пройтись по дальним общинам с благовестием Евангелия, подбирая спутника. Петр Никитович вернулся из миссионерской поездки со скорбными вестями: множество мелких общин власти позакрывали, на баптистов начались гонения.
   Вдруг и на него не выдали карточки.


яснилось, что как проповедник баптистской церкви, он лишен избирательных прав, — отсюда и вывод. Пришлось удвоить силы в починке обуви.
   Приступала пора испытаний для молодой души Павлика. Уже не были в радость собрания верующих — братья и сестры сидели подавленные, спевки прекратились, при служении хористы отдавали предпочтение гимнам печальным. Еще один брат отпал от тела церкви: прельстясь мирскими посулами, вступил в партию — ему тут же дали место заведующего хлебным магазином.
   В ближайшей от нынешней квартиры Владыкиных церкви устроили камеру предварительного следствия и заключения. Павлик ходил смотреть: на паперти, перед закрытыми дверьми дома, стояла угрюмая тетка, с ружьем. Изнутри доносились плач и стон, арестованные цеплялись за оконные решетки, пытались выглянуть, просили воды и хлеба.
   — Тетенька, кто там? — спросил Павлик.
   Та лишь отмахнулась.
   — Я принесу им хлеба, — добавил он, позабыв, что у самого лишь ломтик.
   — А ну, пошел отсюда! — грубо крикнула стражница. — Тут сидят враги народа, а ты — «хлеба да воды». Убирайся!
   — Но там же дети! — изумился Павлик.
   — … И дети врагов народа! — дерзко ответила и взялась за ремень винтовки тетка, с явным намерением пустить ее в ход. — Сказано — пошел! А то и сам загремишь туда же!
   Павлик попятился от страшной тетки, но решил с другой стороны заглянуть.

т окна оказались ниже. Одно было разбито. Павлик оглянулся. На противоположной стороне улицы за ним наблюдала целая толпа людей. Каждый держал в руке узелочек. Павлик догадался, что это — родственники арестованных.
   — Ну, что же вы? Давайте поскорее! — крикнул он. Первым подбежал пожилой мужчина.
   — Подсадите меня!
   Тот поставил спину. Павлик проворно вскарабкался на нее, протянул руку. Ему сунули один узелок. Он тут же перебросил его в окно — внутри началось движение. Толпа арестованных отхлынула от двери к окну. За первым узелком полетел второй…
   — Тетка идет! — крикнул чей-то голос. Павлик спрыгнул, кинулся прочь. Они едва успели добежать до кустов.
   — За что их?
   — Не спрашивай, сынок! Потом узнаешь. Беда, беда пришла на наши головы! Господи, что же это будет дальше?!
   Через день забрали отца. Гепеушники приехали в ранний час. Петр Никитович даже не успел попрощаться — Луша была в городе, Павлик гулял с Верой. Оставил записку. Ее заметил молодой конвойный, прочел, усмехнулся:
   — И тут Господа вспоминаешь! Ну-ну, жди, поможет он тебе. Пошли!
   К ночи, однако, выпустили. Не находившие себе весь день места Луша и Павлик кинулись к Петру Никитовичу.
   — Ну, что там, рассказывай.
   Отказавшись от еды и налив себе только чаю, он рассказал:
   — Привели, посадили за стол.

шел какой-то начальник, весь в коже. Положил наган на стол, и начал вежливо. Порасспросил: откуда я и где уверовал, да как; семьей интересовался. Потом за церковь. Тут я уперся: «Нет, говорю, начальник, про церковь мы с тобой разговаривать не станем!» Тот аж взвился: «Почему?» Потому, отвечаю, что ты — не архиерей, а я — не протодьякон, нечего мне исповедываться перед тобой в церковных делах. Думал — рассердится, ан нет — заулыбался: «Молодец, говорит, ты, Петро Никитович, сразу видно — честный человек. Вот и будем разговаривать с тобою откровенно». Я ему: «Христиане и должны быть честными, начальник, как же иначе». Он: «Ну да, ну да. Тут вот какое дело к тебе, Петр Никитович, — сам разумеешь, какое сейчас у нас время…» «А какое-такое — переспрашиваю». Он опять вскочил: «Да ты что, с печки свалился? Не знаешь, что кругом полным-полно шпионов? Что они во все дырки лезут? Вдруг и к вам в общину такой шпион проберется, а?» — Я: «сохрани, Господь, Иуда никому не нужен ни вам, ни нам.» «Вот я и вижу, что ты правильно все понимаешь. Давай с тобой договоримся: как только кто из приезжих появится — ты мне сразу сигнальчик. Ну, идет?» «Как не идти, когда такое страшное дело — шпи-и-о-н! Но что ему делать в нашей-то церкви?! Начальник уж и бумагу достал, написал что-то и сует мне, подпиши, мол. А чего подписывать? Он хвостом завилял: «Да, так, мол, ничего особенного, о чем договорились…» А раз ничего особенного, так что ж мне и подписывать — договоримся и так. «Да, ты не бойся!» -А я и не боюсь. То, вроде, доверяли друг дружке, а тут вдруг и доверие кончилось. Нет, начальник, коль доверять, так на словах, ты ж сам увидел во мне честного человека. Возьми свою ручку!» Тот аж побледнел: «Вот ты какой! А прикидываешься простачком!» — «Я и есть простой, сроду в твоей коже не ходил.» Ну, походил он пока по кабинету, снова сел: «Ладно, говорит, дай мне слово, что о нашем разговоре ты никому не скажешь!» — «Вот еще чего! Как же я могу утаить от церкви такое? Да, я верю, что вся община сейчас молится за мое возвращение. Нет, не могу скрыть от братьев и сестер такую правду!»… Как он вскочит, ка-ак тряхнет кулаком по столу. «Господи», — думаю, — «конец мне пришел». — Он кричит: «Что ты мне голову дуришь? Забыл куда пришел и с кем разговариваешь? Кто ты и кто я?» — «Да, нет, начальник», — спокойно отвечаю ему — «не забыл и знаю, кто ты. Но и ты знаешь, что я — христианин, служитель Божий!» Видит, нечем ему взять меня сжалился: «Иди домой, а в следующий раз — сам придешь. И помни, на что ты согласился… как честный человек!»
   Павлик заерзал на месте.
   — Выходит, папка, ты теперь о шпионах доносить будешь?
   Петр Никитович только усмехнулся, потрепал Павлушкины вихры:
   — Ну, то еще дожить надо! Господь знает.
   Донеслась весть о прекращении выпуска журнала «Баптист». Запретили пожертвования на строительство московского молитвенного дома. В столице распустили библейские курсы. Это, как говорится, скорби далекие.
   Подкрались и близкие скорби: общине предложили подыскать иное место для собраний. В исполкоме изъяли церковную печать, на которой четко было выгравировано: «Один Господь, одна вера, одно крещение». Одновременно запретили миссионерскую деятельность. Братья лишились возможности открыто проповедовать Евангелие, петь при крещении, во время похорон и шествий.
   Словом, лукавый искуситель рода человеческого сладострастно потирал руки, предвкушая скорую и окончательную победу.
   Но так ли уж были забыты дети Христовы в опускающейся тьме беззакония? Отступился ли от них Господь? С такими вопросами Павлик подступил к отцу. Тот, ни слова не говоря, снял с полки Библию.
   — Читай «Малахию», а потом побеседуем.
   Павлик знаком был с Библией лет с двенадцати — начал читать ее по просьбе малограмотного отца, потом пристрастился и одолел ее всю. Книга пророка Малахии — небольшая. Вот уже и последние главы:
   — Ибо придет день пылающий, как печь; тогда все надменные и поступающие нечестиво будут как солома, и попалит их грядущий день, говорит Господь Саваоф, так что не оставит у них ни корня, ни ветвей.
   А для вас, благоговеющие перед именем Моим, взойдет солнце правды и исцеление в лучах Его, и выйдете вы и взыграете, как тельцы упитанные.
   И будете попирать нечестивых, ибо они будут прахом под стопами ног ваших в тот день, который Я сделаю, как говорит Господь Саваоф» (Мал. 4:1-3).
   Ответа на свой вопрос Павлик уже не потребовал. Он задумался. Какова же мудрость этой книги, если в ней найти поддержку в любые моменты жизни можно!
   Павлик поцеловал Библию.
   — Прочитал? — отец присел рядом.
   — Да. Я не нуждаюсь в ответе, — тихо сказал он.
   — Я рад, что слово Божие дошло до твоего сердца. Теперь начинай читать Библию сначала. Ты откроешь для себя новые истины. Пока есть возможности и время — читай. Придут в твоей жизни и такие дни, когда пожелаешь прочесть хотя бы страничку, но Бог устранит эту возможность. Без нее же тебе жить нельзя, Не все время рядом с тобою будут находиться отец с матерью. Чужие люди окружат тебя, злые, негодные, тебе придется самому решать вопросы жизни и смерти, спасения и погибели. Никто не даст тебе лучшего совета, нежели эта книга. С нею ты не заблудишься в дремучем лесу человеческих пороков и грехов. Знай же, что лучшими твоими советчиками станут мудрость Соломона, верность Моисея, чистота Иосифа [2], самоотверженность Павла и само слово Христа. Библия научит тебя любить и страдать, бороться и побеждать — из этого состоит жизнь. Читай ее так, чтобы она стала для тебя не только умственной, но и душевной наградой. Читай ее для себя и для других.
   Господи, кто же знал в те минуты, что отцовские наставления окажутся последними?
   В ту ночь пришли за душою Петра Никитовича. Услышали шум подъехавшего автомобиля, Луша бросила тревожный взгляд на двери. Стукнула щеколда, и вошли трое.
   — Вот я и пришел за тобою, — с порога объявил начальник, смачно похрустывая своим кожаным пальто. — Собирайся!
   — Уж кого-кого — тебя я ждал с минуты на минуту, — криво улыбнувшись, стараясь не выдать охватившего его волнения, сказал Петр Никитович. Луша хотела было прикрыть входные двери, но конвойный ей преградил путь.
   — Нельзя! А ты, — кивнул он Павлику, — живо на печь. Нечего тебе тут глазеть! Павлик встал за спиною отца.
   — Я тут дома, нечего мне на печи делать, — ответил он.
   — Ну-ну, — примирительно пробурчал начальник и вынул папиросу. Приступайте! — скомандовал он солдатам, а сам достал и положил на стол бумажку.
   — Вот ордер на обыск. Ты собирайся, а я покурю.
   — Наш дом христианский, тут не курят. И сына нечего заталкивать на печь — он взрослый, ему — 16. Пускай смотрит на все и запоминает.
   Начальник повертел папиросу в руках, не решаясь чиркнуть спичкой.
   — Да, да, — настойчиво повторил Петр Никитович. Пока в этом доме я хозяин. К тому же тут жена с детьми, — так что не курите!
   Начальник зло смял папироску, просыпав табак на пол.
   — Что стоите? — рявкнул он на подчиненных. — Ищите!
   Неясно, что искали в доме баптистского проповедника, но искали со всем тщанием. Простучали потолки и стены — посыпалась труха с матрицы. Петр Никитович чуть заметно усмехнулся — знали бы гепеушники, какое гнилье приходилось ему латать с братьями. Перетрясли постели, заглянули во все углы. На стол складывали то, что подлежало конфискации: журналы «Баптист», сборники духовных песен, Евангелие. Особое место заняла внушительных размеров Библия, та самая, что недавно находилась в руках Павлика, — у него екнуло сердце. Он перевел на начальника взгляд, поражаясь тому, что лицо начальника и то угрюмое лицо стражницы, охранявшей паперть и заключенных в церкви, как две капли воды были похожи. «Зачем это? Ну, зачем?» — птицей билась в голове мысль о несправедливости, наглости власть имущих, их безнаказанности. «Откуда пришли эти люди? Да, люди ли они?»
   Луша баюкала маленькую Веру. Девчушка ничего не понимала, а только улыбалась, глядя на отца с матерью.
   — За что его? — шепотом спросил мальчик у матери. Луша всхлипнула:
   — Потом поймешь!
   Обыск шел всю ночь. Давно уже мирно посапывала Верочка на печи, за занавеской; клевал носом и Павлик; хмуро подпирал ладонью щеку Петр Никитович. Гепеушники казались неутомимыми. Наконец, начальник встал, сладостно потянулся, как после долгой, полезной работы, отодвинул занавеску; с улицы вползли предрассветные тени, шмякнул фуражкой об стол:
   — Кончено. Одевайся, поедешь с нами!
   Луша зашлась в крике. Начальник брезгливо отодвинул ее носком сапога, оттолкнул Павлика, грубо, резко развернул Петра Никитовича лицом к двери. Через плечо тот сказал:
   — Не плачь, жена моя! Нам дано не только веровать во Христа, но и страдать за Него.
   — Иди, иди, страдалец! — пнул его в спину молодой солдат.
   Наступило время тьмы.
   Павлик утешал, как мог:
   — Мамань, не бейся так — что-нибудь придумаем. Вот я найду работу. Ты же не виновата, а Бог нас не оставит.
   И точно: стали захаживать браться да сестры к ним — кто хлебушка принесет, кто молочка с картошкой, а кто и денежку пожертвует. Свыклись.
   Надо было и о Петре Никитовиче подумать — каково ему там, в узах! Луша помыкалась по милициям, да по приемным, Павлик обошел церкви, превращенные после закрытия в следственные изоляторы. Ответ повсюду был один и тот же: «сведений не имеем». Как так? Человек — не иголка! Забрали, а куда повезли? Где поместили? В чем обвиняют? Ну, как же это так сведений не имеем. Явно, обман. Надо было искать и искать дальше.
   Тут Бог послал встречу с лавочником. Его арестовывали однажды, но почему-то отпустили, и он, с большой опаской, подсказал:
   — Дом без окон видишь? Иди туда — там комендатура ГПУ. Сбоку у них приемная, камеры на ту сторону выходят.
   Чем делились верующие с семьей Владыкина, тем, в свою очередь, решили поделиться и с Петром Никитовичем. Состряпали передачу, пошли.
   В коридорчике уже томились десятка два таких, как Луша. Павлик остался в дверях, Луша подошла к дежурному. Тот рявкнул, не поднимая головы, что ничего не знает, тут никого нет, передачи не принимают, Ну, чуть ли не «вон» сказал. Павлик слышал все. Молча отобрал узелок у матери, глазами — к выходу — подожди, мол, там. Луша в слезах вышла. Павлик смело шагнул к дежурному.
   — Дяденька, тут у меня…
   Только начал, видит, дежурный вскочил, вытянул шею, ест кого-то глазами. Обернулся — важный начальник входит. Павлик — сразу к нему.
   — Вы забрали моего папку, он сидит без еды, я хочу его видеть — вот передача, — одним духом выпалил Павлик. Начальник нахмурился: такого настырного тут еще не видали. Дежурный выскочил из-за стола:
   — Ах, ты — негодник, арестантское семя! Я тебя!
   Павлик не дал ему исполнить свои угрозы: проворно шмыгнул в сторону, оттуда — за стол, а там укрытие нашлось. Дежурный остался с носом. Начальник только поморщился от такой кутерьмы — поднял вверх руку, запрещая дежурному гоняться за парнем, спросил:
   — А ты чей такой будешь?
   — Владыкин я. Тут папка мой сидит.
   — Ах, вот оно что — баптистский сыночек. Попа этого я знаю.
   — Он не поп! — горячо возразил Павлик, — а проповедник Евангелия. Он ничего для власти худого не делал. Зачем посадили?
   Начальник впервые усмехнулся:
   — А, хорош защитничек! Не боишься, что и тебя привлеку?!
   — Не боюсь. Я тоже буду проповедником. Если бы вы знали, какое это счастье!..
   Начальник не пожелал узнать, что это такое — служить Богу проповедником. Вполголоса распорядился, чтобы арестованному передали еду. И еще раз с кривой усмешкой оглядев Павлика, скрылся во внутренних переходах комендатуры. Время Павлик коротал под уничтожающими взглядами дежурного. Через пять минут высунул голову солдат:
   — Который Владыкин? Ты, что ль? Вот тебе записка от отца. Больше сюда не приходи — его в тюрьму переводят.
   Будто на крыльях вылетел Павлик из мрачной приемной. Прочитав мужнины каракули с благодарением Богу за весть о себе и передачу, Луша расплакалась:
   — Теперь мы с тобой, Павлушка, помыкаемся и по тюрьмам.
   Суждено же было так, что мрачные предчувствия Луши поначалу не оправдались. Уже на другой день, подойдя к тюрьме, заметили, как некоторые родственники арестованных подходили к воротам, называли фамилии, а конвойный вызывал с прогулки заключенного. Подобрался к заветной щелке и Павлик. Крикнул свою фамилию. Через полчаса из-за ворот послышался знакомый отцовский голос:
   — Кто к Владыкину пришел?
   — Я! — звонко крикнул Павлик. — Мы, папаня. Мы с маманей.
   Отец попросил их отойти от щели подальше, чтоб лучше разглядеть. Поговорили о том, о сем, пожаловались на тяжелое положение. Павлик успел сунуть отцу десятку. Тут часовой велел отойти от ворот. Все же кратковременное свидание придало всем Владыкиным силу. Луша соорудила еще одну посылочку, а Павлик ухитрился написать записочку, только одному ему и отцу известным способом воткнул ее в огурец и, судя по ответу, она нашли своего адресата.
   Однако, время показало, что эти послабления — утешительные. За ними последовали удары более грозные.
   При очередном распределении карточек семью Владыкиных обошли вовсе как лишенцев. Тут же нагрянула родня Петра Никитовича, помогавшая ремонтировать дом, и стали высказывать претензии на жилище. Посещения верующих сократились — из-за постоянных арестов; братья приходили по ночам. Подаяния становились скуднее. Тем не менее, с каждым днем, несмотря на растущий ком неприятностей, Луша становилась все крепче духом. Много времени проводила в молитве, и отчаяние уже не касалось сердца любящей жены и матери. Тут и весточку из тюрьмы подали: Петру Никитовичу выпало ехать в дальние края, без суда и следствия. Неясно, когда исполнится такое решение, во всяком случае, месяца два Луше передачи свои удавалось пристраивать.
   В тот день, оставшийся в памяти Владыкиных, как день великой скорби, в дверь постучали. Луша возилась у плиты, только и кивнула Павлику — открой, мол. Вошли два брата. Луша не знала их, но они рассказали о знакомстве с Петром Никитовичем во время его миссионерской поездки. Теперь вот они прослышали о беде, настигшей Владыкиных. Выложили на стол скромные дары. Луша присела к ним…
   — Лушка! Лушка! — истошный вопль с улицы оторвал ее от стола, как ветром вымел наружу.
   Надрывалась соседка — ее муж находился в той, что и Владыкин, тюрьме.
   — Слыхала? Этап, говорят. Скорее!
   И пропала. Лушка кинулась в дом. Не отвечая на встревоженные расспросы братьев и сына, поспешно стала собирать вещи, В голове билась только одна мысль: побольше-потеплее, больше-потеплее…
   Пискнула маленькая. Луша кинулась к ней — из головы вовсе вылетело время кормления. Выхватила на бегу ребенка из люльки. Павлик ладил мешок на спину. Оборвала:
   — Дома сиди. Гости вон!
   Тяжелый мешок грузно осел за спиною у женщины, лямки врезались в плечи, а ей только на душе стало светлее — значит, много собрала для мужа, не замерзнет. И полетела.
   «Только бы не опоздать!» — билась тревожная неотступная мысль, «Только бы не опоздать!»
   Малышка заплакала. На ходу сунула ей грудь. Та заплакала сильнее молоко шло мимо. Пришлось остановиться.
   «Ну, скорей же ты!» — мысленно уговаривала она ребенка. «Скорее, наш папка уходит…»
   За углом уже слышался мерный топот сотен шагающих ног. Цокали копыта по мостовой, чей-то раздирающий кашель подчеркивал общую угрюмую, настороженную обстановку. Малыш насытился и затих.
   «Опоздала!» — облилась холодным потом Луша.
   Но, слава Богу, из-за угла показалась голова этапа.
   — Мой-то! Моего-то не видели? — кинулась к арестантам Луша. Кое-кто ее помнил по свиданкам. Хмуро отворачивали глаза, боясь попасть в немилость к конвойным.
   — Нет.
   — Не видели.
   — Не ходи за нами, — грозят.
   Луша побежала в хвост колонны. И сразу увидела Петра. Понуро опустив голову, он шел в середине колонны.
   — Петя!
   К ней кинулся конвойный, со штыком наперевес; дорогу загородил всадник — попер широкой конской грудью.
   — А ну, назад! Куда? Вернись, тебе говорят!
   Не слыша окриков, не боясь быть раздавленной и оказаться под копытами захрипевшего коня, пренебрегая всеми опасностями, кинулась Луша в нутро колонны.
   — Петя!
   — Луша!
   Схватились в объятиях, троим не разорвать. Конвойный закричал:
   — А ну, выйди оттуда! Ты что не знаешь, куда пришла! Назад!
   Луша оторвалась от мужа, Петр Никитович поспешно перехватил дочку, загородил жену от конвойного. Луша звонко крикнула:
   -Я — жена ему! Никуда я не пойду отсюда!
   Колонна встала. С головы вскачь несся начальник конвоя. Арестанты не расступались, плотной массой окружили женщину, прикипевшую к мужу. Конвойный ругался:
   — Ах ты, подлая! Куда влезла! Выйди, тебе говорят!
   Начальник решил не провоцировать обстановку — дал знак двигаться.
   — Иди уж! На месте я тебя покажу, где раки зимуют!
   Петра Никитовича ошеломила такая решительность жены: вроде бы не водилось за ней отчаянности, он привык видеть ее покорной, терпеливо сносившей былые его выходки. Теперь же, в годину испытаний, пред ним предстала совершенно другая Луша — мужественная, стойкая, готовая неотступно следовать за мужем. Она ободряла его ласковыми словами, внушала твердую уверенность, что удастся перетерпеть все невзгоды, Господь пошлет им счастье, счастье потерянной жизни. И Петр Никитович стал поднимать голову. Нежно прижимая к себе ребенка, он тихо ответил жене на все ее утешения:
   — Спасибо тебе, Луша. За меня не бойся — я вижу небеса отверстыми.
   — Да-да… — так же тихо согласилась Луша, И оба сейчас вспомнили Евангельские слова о том, что «то, что отвоевано, то мое».
   Мерно шагала колонна арестантов. Всадник неотступно следовал рядом с Владыкиными, идущими обнявшись, Видимо, он не решался разомкнуть их объятия потому, что уразумел: то, что отвоевано, то их. Он только хмурился, когда замечал движение Петра Никитовича, расценивая это, как попытку к побегу. И тогда его молодая, не привыкшая ни к крестьянскому труду, ни к заводскому станку рука еще крепче сжимала оружие.
   Вышли на окраину. Теперь их гнали вдоль железнодорожных путей туда, где мрачно дремал в тупике зарешеченный «столыпин» — так называли вагоны для перевозки арестантов. Косыми лучами заходящего солнца он был преображен до неузнаваемости, казался чудовищем, отбрасывающим кривую, угрюмую тень. К нему и вели Владыкина.
   Петр Никитович теснее прижимал Лушу — последние минуты вместе! Согнувшись под тяжестью огромного мешка, с сухими глазами и запекшимися устами, она выглядела едва ли не большей мученицей, нежели он сам.
   «Бедная!» — дрогнуло сердце Петра Никитовича. — «Столько прожито, а много ли ласки она видела от него? Разве по молодости… Потом война, плен, возвращение, колготня по квартирам, устройство общины, поездки по селам — не слишком ли много суемудрия? Может, чем-то и следовало бы поступиться во имя сохранения семейной теплоты?»
   — «Нет, — услышал он в сердце твердый голос, — ничем ты, Петр Никитович, не мог поступиться, ибо в том, как жил и что делал — все во благо вашей семьи, ваших детей, ваших братьев и сестер, общины, веры. Разве Господь бы воспитал без этих трудов и забот такое отзывчивое сердце Луши? Дал бы Он тебе таких детей? Увидел бы ты сейчас свою жену вновь? Пробудилось бы в твоей душе великое чувство — сострадание, чувство, которое наряду с любовью должно лежать в основе каждой семьи?
   На все эти вопросы Петр Никитович ответил одними лишь легкими пожатиями плеча жены, Луша подняла глаза, улыбнулась.
   — Давай, — сказала она и протянула руки за ребенком.
   Петр Никитович освободил ее от мешка. Колонна уткнулась в «столыпин».
   — Ну и жена у тебя, — покачал головой начальник конвоя, — с такой и на севере не пропадешь! Ну, а теперь, — голос его снова стал жестким: — вон из колонны!
   — Иди, Луша! — нежно поцеловал ее Петр Никитович.
   Стоявшие впереди него уже взялись за поручни, Луша хотела узнать, куда и когда направляется этап — бесполезно. С ней никто не стал разговаривать. Домой возвратилась в сумерках. Гости в тех же позах стыли за столом.
   — Ели хоть? — сразу вспыхнуло хозяйское чувство.
   — Да, мы сыты. Сама-то поешь. Как там?
   Разогревая щи, Луша обо всем рассказала, только на одно пожаловалась неизвестна дальнейшая судьба Петра Никитовича.
   Не ожидала Луша, что муж ее найдет такую любовь среди верующих, — в их сердцах он обретал образ мученика. Братья поведали о тех усилиях, кои прикладывал Петр Никитович для создания общины в окрестных селах. Она вспомнила его проповеди, насыщенные любовью к Господу; приводили примеры десятков и сотен обратившихся душ, поверивших слову проповедника. Слушая их, невольно сопоставляла их слова с мнением некоторых братьев и сестер — не всегда те оставались довольны служением Петра Никитовича, усматривали в его действиях излишнюю мягкотелость. И как тут не вспомнить часы и дни, потраченные им в деле увещевания строптивой Зои и ее заблудшей матери. То, что он уединялся для бесед, видели, а то, что он наводил их на путь истинный, спасал души — осталось без внимания. Сколько же ему пришлось перенести? Достойна ли она его подвижнического труда? Всегда ли была ему верной опорой на этом нелегком пути? Знают ли что о ней братья, ведь, может и не утерпел, иной раз, Петр Никитович, посетовал на невнимание, на трудности общения. И теперь вот сидящие за столом рассматривают ее чуть ли не с укором… Так ли это?
   Луша прямо взглянула братьям в глаза — говорите же! Но те смотрели на нее взором, полным любви и христианского утешения. Точно прочитав ее мысли, один из братьев, посмотрев на часы — время-то позднее — и, поднимаясь из-за стола, заключил:
   — Хорошо, что Петру Никитовичу досталась такая жена. Не у многих из нас, верующих, найдутся такие соратницы.
   Павлик прикрутил огонек лампы. Луша, весь вечер испытывавшая резкое жжение в правом плече, попросила его посмотреть. Он отшатнулся:

thelib.ru

Николай Храпов

Счастье потерянной жизни

Скорби двадцать девятого…

Вот он и пришел, в грозном молчании, этот 29-й год. Перестали звонить колокола. Одна за другой стали закрываться хлебные лавки. Бурей пронеслась тревожная весть о карточках.[1]

Молитвенный дом пока не трогали. Но уже летели о куполов кресты, с жалобным стоном разбивались и колокола, в открытую злорадствовали атеисты:

— Правильно! Так им и надо! Добрались до длинногривых! Давно пора!

Мигом изменился облик богомольного городка. Монастыри опустошились, в них размещались склады, гаражи, в церквях клубы. Предметы культа отбирали, навалом грузили на телеги, свозили на станцию. Опустел базар, рядом зашевелилась смрадная толкучка. Жуть!

В тот же год маленькая Вера «сошла с рук», заковыляла своими ножками. Петр Никитович Владыкин, по мелочам, заготовил к зиме необходимое: топливо, кое-что из харчей, запасся керосином. Задумывал пройтись по дальним общинам с благовестием Евангелия, подбирая спутника. Петр Никитович вернулся из миссионерской поездки со скорбными вестями: множество мелких общин власти позакрывали, на баптистов начались гонения.

Вдруг и на него не выдали карточки. Выяснилось, что как проповедник баптистской церкви, он лишен избирательных прав, — отсюда и вывод. Пришлось удвоить силы в починке обуви.

Приступала пора испытаний для молодой души Павлика. Уже не были в радость собрания верующих — братья и сестры сидели подавленные, спевки прекратились, при служении хористы отдавали предпочтение гимнам печальным. Еще один брат отпал от тела церкви: прельстясь мирскими посулами, вступил в партию — ему тут же дали место заведующего хлебным магазином.

В ближайшей от нынешней квартиры Владыкиных церкви устроили камеру предварительного следствия и заключения. Павлик ходил смотреть: на паперти, перед закрытыми дверьми дома, стояла угрюмая тетка, с ружьем. Изнутри доносились плач и стон, арестованные цеплялись за оконные решетки, пытались выглянуть, просили воды и хлеба.

— Тетенька, кто там? — спросил Павлик.

Та лишь отмахнулась.

— Я принесу им хлеба, — добавил он, позабыв, что у самого лишь ломтик.

— А ну, пошел отсюда! — грубо крикнула стражница. — Тут сидят враги народа, а ты — «хлеба да воды». Убирайся!

— Но там же дети! — изумился Павлик.

— … И дети врагов народа! — дерзко ответила и взялась за ремень винтовки тетка, с явным намерением пустить ее в ход. — Сказано — пошел! А то и сам загремишь туда же!

Павлик попятился от страшной тетки, но решил с другой стороны заглянуть. Тут окна оказались ниже. Одно было разбито. Павлик оглянулся. На противоположной стороне улицы за ним наблюдала целая толпа людей. Каждый держал в руке узелочек. Павлик догадался, что это — родственники арестованных.

— Ну, что же вы? Давайте поскорее! — крикнул он. Первым подбежал пожилой мужчина.

— Подсадите меня!

Тот поставил спину. Павлик проворно вскарабкался на нее, протянул руку. Ему сунули один узелок. Он тут же перебросил его в окно — внутри началось движение. Толпа арестованных отхлынула от двери к окну. За первым узелком полетел второй…

— Тетка идет! — крикнул чей-то голос. Павлик спрыгнул, кинулся прочь. Они едва успели добежать до кустов.

— За что их?

— Не спрашивай, сынок! Потом узнаешь. Беда, беда пришла на наши головы! Господи, что же это будет дальше?!

Через день забрали отца. Гепеушники приехали в ранний час. Петр Никитович даже не успел попрощаться — Луша была в городе, Павлик гулял с Верой. Оставил записку. Ее заметил молодой конвойный, прочел, усмехнулся:

— И тут Господа вспоминаешь! Ну-ну, жди, поможет он тебе. Пошли!

К ночи, однако, выпустили. Не находившие себе весь день места Луша и Павлик кинулись к Петру Никитовичу.

— Ну, что там, рассказывай.

Отказавшись от еды и налив себе только чаю, он рассказал:

— Привели, посадили за стол. Вошел какой-то начальник, весь в коже. Положил наган на стол, и начал вежливо. Порасспросил: откуда я и где уверовал, да как; семьей интересовался. Потом за церковь. Тут я уперся: «Нет, говорю, начальник, про церковь мы с тобой разговаривать не станем!» Тот аж взвился: «Почему?» Потому, отвечаю, что ты — не архиерей, а я — не протодьякон, нечего мне исповедываться перед тобой в церковных делах. Думал — рассердится, ан нет — заулыбался: «Молодец, говорит, ты, Петро Никитович, сразу видно — честный человек. Вот и будем разговаривать с тобою откровенно». Я ему: «Христиане и должны быть честными, начальник, как же иначе». Он: «Ну да, ну да. Тут вот какое дело к тебе, Петр Никитович, — сам разумеешь, какое сейчас у нас время…» «А какое-такое — переспрашиваю». Он опять вскочил: «Да ты что, с печки свалился? Не знаешь, что кругом полным-полно шпионов? Что они во все дырки лезут? Вдруг и к вам в общину такой шпион проберется, а?» — Я: «сохрани, Господь, Иуда никому не нужен ни вам, ни нам.» «Вот я и вижу, что ты правильно все понимаешь. Давай с тобой договоримся: как только кто из приезжих появится — ты мне сразу сигнальчик. Ну, идет?» «Как не идти, когда такое страшное дело — шпи-и-о-н! Но что ему делать в нашей-то церкви?! Начальник уж и бумагу достал, написал что-то и сует мне, подпиши, мол. А чего подписывать? Он хвостом завилял: «Да, так, мол, ничего особенного, о чем договорились…» А раз ничего особенного, так что ж мне и подписывать — договоримся и так. «Да, ты не бойся!» -А я и не боюсь. То, вроде, доверяли друг дружке, а тут вдруг и доверие кончилось. Нет, начальник, коль доверять, так на словах, ты ж сам увидел во мне честного человека. Возьми свою ручку!» Тот аж побледнел: «Вот ты какой! А прикидываешься простачком!» — «Я и есть простой, сроду в твоей коже не ходил.» Ну, походил он пока по кабинету, снова сел: «Ладно, говорит, дай мне слово, что о нашем разговоре ты никому не скажешь!» — «Вот еще чего! Как же я могу утаить от церкви такое? Да, я верю, что вся община сейчас молится за мое возвращение. Нет, не могу скрыть от братьев и сестер такую правду!»… Как он вскочит, ка-ак тряхнет кулаком по столу. «Господи», — думаю, — «конец мне пришел». — Он кричит: «Что ты мне голову дуришь? Забыл куда пришел и с кем разговариваешь? Кто ты и кто я?» — «Да, нет, начальник», — спокойно отвечаю ему — «не забыл и знаю, кто ты. Но и ты знаешь, что я — христианин, служитель Божий!» Видит, нечем ему взять меня сжалился: «Иди домой, а в следующий раз — сам придешь. И помни, на что ты согласился… как честный человек!»

Павлик заерзал на месте.

— Выходит, папка, ты теперь о шпионах доносить будешь?

Петр Никитович только усмехнулся, потрепал Павлушкины вихры:

— Ну, то еще дожить надо! Господь знает.

Донеслась весть о прекращении выпуска журнала «Баптист». Запретили пожертвования на строительство московского молитвенного дома. В столице распустили библейские курсы. Это, как говорится, скорби далекие.

Подкрались и близкие скорби: общине предложили подыскать иное место для собраний. В исполкоме изъяли церковную печать, на которой четко было выгравировано: «Один Господь, одна вера, одно крещение». Одновременно запретили миссионерскую деятельность. Братья лишились возможности открыто проповедовать Евангелие, петь при крещении, во время похорон и шествий.

Словом, лукавый искуситель рода человеческого сладострастно потирал руки, предвкушая скорую и окончательную победу.

Но так ли уж были забыты дети Христовы в опускающейся тьме беззакония? Отступился ли от них Господь? С такими вопросами Павлик подступил к отцу. Тот, ни слова не говоря, снял с полки Библию.

— Читай «Малахию», а потом побеседуем.

Павлик знаком был с Библией лет с двенадцати — начал читать ее по просьбе малограмотного отца, потом пристрастился и одолел ее всю. Книга пророка Малахии — небольшая. Вот уже и последние главы:

— Ибо придет день пылающий, как печь; тогда все надменные и поступающие нечестиво будут как солома, и попалит их грядущий день, говорит Господь Саваоф, так что не оставит у них ни корня, ни ветвей.

А для вас, благоговеющие перед именем Моим, взойдет солнце правды и исцеление в лучах Его, и выйдете вы и взыграете, как тельцы упитанные.

И будете попирать нечестивых, ибо они будут прахом под стопами ног ваших в тот день, который Я сделаю, как говорит Господь Саваоф» (Мал. 4:1-3).

www.rulit.me

Николай Петрович Храпов родился в 1914 году в небольшом уездном городке Московской губернии. Ему было всего 20 лет, и он горел первой любовью к Господу, когда его как христианина лишили на 12 лет свободы за светлую веру в Бога. К 1971 году за плечами узника Христова было еще три срока заключения — это еще 14 лет напряженной скитальческой жизни.

Будучи членом Совета церквей, Н.П. Храпов 3 марта 1980 года был арестован в пятый раз и, как многие служители гонимого братства, платил высокую цену за независимое от мира служение Господу. Его аресту, не в последнюю очередь, послужила, написанная им, автобиографическая трилогия ‘Счастье потерянной жизни’. В ней автор предстает перед читателями под псевдонимом Павла Владыкина.

В общей сложности Николай Петрович отбыл в неволе более 28 нелегких, Богом назначенных, лет. Многострадального раба Своего Бог благоволил отозвать в небесные чертоги с тюремных нар. 6 ноября 1982 года Н.П. Храпов умер в лагере усиленного режима на Мангышлаке.

В первой книге Н.П. Храпов рассказывает о своих родителях — Петре и Луше, о годах своего детства и отрочества.

Неудержимая жажда бурной жизни влечет юного Петра оставить тихую деревеньку и податься в город. Пропал бы он там, если бы Бог через политические события того времени не вырвал его оттуда и не поставил перед новыми проблемами и решениями.

Жизнь Петра, ставшего убежденным христианином, приобретает новую форму, новые ориентиры и задачи. Из бесшабашного парня он становится отцом, на образ которого ориентируется сын, и не только он.

Когда ветер гонений вырывает из едва вставшей на ноги христианской общины ее пресвитера — и никто не знает в каком из многочисленных лагерей прервется его жизнь — сыну становится ясно, что цель жизни отца — отныне и его цель.

‘Счастье потерянной жизни’ — это не громкое название книги, это воплощенная в жизнь евангельская правда: ‘Кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее’ (Map. 8,35).

С великой радостью представляем читателю 2-е издание 3-х томов популярнейшей трилогии христиан — ‘Счастье потерянной жизни’ Е.Л. Храпова, выкованной в ‘кузнице верности’ — узах, горнило которой распространяет жар духа автора для всех, кто хочет не только погреться и посмотреть на бушующее пламя, но и сам возжелает, при содействии Духа Господнего, быть носителем огня, возгорания которого так желал Христос.

Удовлетворяя запрос души читателей, многие из которых уже знакомы с этим произведением, изданным во времена гонений в ‘синьке’ т.е., отпечатанное гектографическим способом, мы издали трилогию, сохранив текст в первозданном, неповрежденном виде первого издания, исключив орфографические ошибки и распределив немного иначе главы.

Считаем что сохранение языка автора — это своеобразная память о герое веры, чей личный стиль, воспринятый читателями с искренней благодарностью и слезами умиления, отодвигает на задний план ‘научный’ стиль современного литератора.

Менять стиль автора также невозможно, как и ‘редактировать’ постороннему письмо матери к ее дорогому сыну. Слова, связанные особенным, маминым узором, вышитые любовью и теплотой великого сердца, трудно переставить… если вообще возможно.

Так пусть же слово и жизнь автора, как живая проповедь, горячим потоком растаивает вечную мерзлоту нераскаянного сердца грешника и вдохновляет на новые подвиги во имя Господа тех, кто уже последовал за Христом!

Издательство

Я благодарю моего Господа за столь ощутимую Его помощь и дивные благословения, которыми Он сопровождал меня при составлении этого произведения.

Посвящаю его дорогой спутнице земных дней моих — жене, моим детям и, конечно же, моим юным друзьям — христианской молодежи гонимой Церкви ЕХБ.

Сюжетом для этой книги послужила моя личная жизнь и жизнь тех, среди кого она проходила и с кем соприкасалась.

Друзей прошу не осудить за то, что в некоторых случаях мною отражены эпизоды, не являющиеся святыми и духовными; они помещены, в первую очередь, с целью предостережения христианской молодежи от горьких плодов похоти плоти.

Я хотел бы вместе с читателями, а особенно с теми, кто нашел себя в этом произведении, смиренно склонившись перед величием Божьим, поблагодарить Его за все пути, которыми Он вел верных детей Своих.

Н. П. Храпов

‘…Кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее’ (Map.8:35).

Третьи сутки лютует пурга, как смертельно раненый зверь. С диким воем проносятся клочья вырванного снега, мелькая в узкой полосе ярко освещенного кухонного окна и мгновенно исчезая в непроглядной тьме полярной ночи.

Поселок Усть-Омчуг наполовину погребен под снежной лавиной разбушевавшейся стихии. Трех- четырехметровые сугробы, наметенные с соседних сопок, остановили всякое движение в поселке. Кое-где пугливо из-за закрытых ставнями окон второго этажа прорывается неровный свет. Где-то рядом в неравной схватке с мраком ночи и ураганом ухает локомобиль электростанции, временами победоносно извергая из трубы в ночную мглу огромный сноп искр, и это, пожалуй, единственное напоминание о жизни в этом краю.

booksonline.com.ua